однажды

Как спускали Железного Феликса
и почему дальше этого дело не зашло

24 года назад усилиями тысяч людей на Лубянской площади Москвы был демонтирован памятник Феликсу Дзержинскому.
Три участника событий, бывшие внутри и снаружи здания КГБ,
рассказали Роману Попкову свои версии этого события
22 августа члены ГКЧП уже были арестованы, крымского узника Михаила Горбачева вернули
в Москву, свой триумф праздновал Борис Ельцин. Демократическая московская общественность, тоже считавшая себя победителем, пошла маршем
к ненавистному зданию КГБ на Лубянке. До штурма дело не дошло, но памятник Феликсу Дзержинскому был снят с постамента. «Падением» Железного Феликса этот демонтаж теперь назвать трудно — Украина показала нам, что такое настоящие падения и ниспровержения кумиров. И все же статуя Дзержинского, накренившаяся, стаскиваемая
при помощи крана, стала главным визуальным символом августа 1991-го. Спустя 24 года кажется,
что события того вечера на Лубянке — это единственное «завоевание демократии», которое еще не аннулировано.
Генерал КГБ и два участника августовских протестов, ведшие многотысячную колонну на Лубянку, рассказали свои противоречивые версии тех исторических событий.

«Замечаем засаду: на крышах зданий КГБ и Детского мира сидят снайперы c винтовками»

Расскажите, как вообще появилась идея валить памятник Дзержинскому? Почему именно Дзержинскому, а не, например, Ленину, который на Октябрьской площади?
— Ночь с 21 на 22 августа мы провели под стенами Белого дома — нам выдали такие длинные, здоровые куски дерева, просто реальные богатырские дубины. До этого, в ночь с 20 на 21 августа, все ждали штурма Белого дома группой «Альфа», но никакого штурма не случилось, и 21-го прошел слух, будто следующей ночью нас будет якобы атаковать Таманская дивизия. Вот нам и выдали дубины против танков. Но, слава Богу, опять ничего не произошло. В пять утра из подъезда вышел какой-то заспанный чувак, который раздал всем небольшие листки бумаги за подписью Бориса Николаевича Ельцина. Он благодарил нас за то, что мы отстояли свободу.

Я поехал домой, принял душ, поскольку дома не был уже трое суток, быстренько собрал вещи — мне нужно было этим вечером улетать в командировку в Японию — и поехал назад к Белому дому, где должен был пройти митинг победы. На площади собралось около 200 тысяч человек. Я стоял на галерее второго этажа, метрах в пяти от Ельцина. Моя задача была собирать записки из толпы и передавать помощникам президента. Когда митинг заканчивался, нужно было решать, что делать дальше. Общий настрой был идти в центр. Митинг на площади Свободной России все-таки не воспринимался как некая кульминационная точка. Энергии и восторга было слишком много, и эта энергия требовала выхода.

Мы с друзьями из «ДемРоссии» посовещались и решили, что пойдем на Красную площадь. Во главе огромной, 200-тысячной колонны были мы с Аликом Осовцовым, тогдашним председателем комиссии Моссовета по социальной политике. Когда колонна проходила мимо Исторического музея, где сейчас Иверские ворота, и вступила на Красную площадь, возник вопрос: «А что дальше?» Что, люди должны были пройти через Красную площадь и потом разойтись по станциям метро, как на советских демонстрациях? Это выглядело бы как-то нелепо. Нужно было срочно решать, что делать.

«Ну что, куда дальше?» — спросил Осовцов. «Давай пойдем налево», — ответил я. Окей, пошли налево. Сворачиваем на Никольскую (тогда она называлась Улицей 25 октября). Колонна идет за нами. Проходим Никольскую, вступаем на Лубянскую площадь. И тут мы замечаем такую засаду: на крышах зданий КГБ и Детского мира сидят снайперы. Фигурки в черном; видно, что у них в руках винтовки. В голове быстро прокручивается сценарий реальной катастрофы: разгоряченная толпа, которая вступила на Лубянскую площадь, идет на штурм КГБ — оплота режима… снайперы открывают огонь… кровь, трупы, паника... Напомню, КГБ был вторым центром принятия решений в дни путча. Здесь хранилось огромное количество документации, в уничтожении которой было заинтересовано немало людей. Этот центр был не менее важный, чем первый — здание ЦК КПСС на Старой площади, где сейчас администрация президента. Продолжить движение дальше по Лубянской площади в сторону КГБ значило обречь на смерть десятки, а может быть, сотни людей.

Выход подсказал Ф.Э. Дзержинский, с укоризной взиравший на нас с высоты. Мы быстро поняли, что день победы над ГКЧП может закончиться большой кровью, и, не долго думая, стали заворачивать колонну вокруг памятника. Если КГБ воспринимался как символ советского режима, то Железный Феликс был символом КГБ. Именно символическая блокада памятника и последующий его снос стали кульминационным моментом этого трудного дня.

Когда народ окружил монумент, стало ясно, что опасность практически миновала, и дальше все будет развиваться по своим законам. Посмотрев на часы, понял, что могу опоздать на самолет, и бросился в Моссовет, где еще утром оставил сумку с вещами. Оттуда в аэропорт, и на следующий день, уже в Токио, смотрел по ТВ известные кадры, как подъемный кран сбрасывает статую Дзержинского.

Михаил Шнейдер
в августе 1991-го — советник мэра Москвы
Железный Феликс сегодня. Фото: Открытая Россия
А откуда это кран взялся на площади?
— Сносом реально руководили два человека — Сергей Станкевич, который был первым зампредседателя Моссовета Гавриила Попова, и Александр Музыкантский, зампред исполкома. Они и пригнали этот кран.

Вообще странно, что у КГБ хватило политической воли размещать на крышах снайперов и как-то готовиться к отпору. Ведь уже был арестован глава КГБ Крючков, и все дело их было проиграно...
— Я не думаю, что там чья-то воля была сломлена. Да, сам Крючков был нейтрализован, но у него оставалась куча замов. Оргструктура продолжала функционировать. Для них речь шла о выживании. В здании хранились огромные архивы, базы данных, в том числе данные по тайной агентуре, по тем, кто стучал. Коллективная воля всех этих людей из спецслужб — не допустить, чтобы секретные документы попали в руки новой власти. Это был элементарный страх.

Вообще, если говорить о событиях августа 1991 года, в первую очередь вспоминается день первый — драматические события 19 августа: мы там столкнулись с проблемой сбора людей возле Белого дома. Это была нетривиальная задача.

Людей сперва было мало?
— Да. 19 августа, несмотря на все наши усилия, к трем часам дня возле Белого дома кучковались всего 2-3 тысячи человек. Причем динамики никакой не наблюдалось. Мы понимали, конечно, что люди на работе, тем не менее состояние было очень тревожное. Все наши усилия по распространению информации об организации отпора ГКЧП не давали результата: ни раздача и расклейка листовок, ни уличная агитация — ничего. Стало ясно, что если не собрать многотысячную толпу, все это кончится печально. Нужно было срочно придумывать что-то новое, причем в условиях полной информационной блокады, когда все главные каналы передачи информации, которыми мы раньше пользовались — газеты, радио — были заблокированы.

И тут я подумал: почему бы не использовать громкую связь в метро? Идея всем понравилась. Мы быстренько набросали и распечатали короткий текст призыва собираться у Белого дома. Наши активисты разъехались по станциям метро и предлагали машинистам поездов зачитывать текст пассажирам по громкой связи через 1-2 остановки. Примерно половина соглашалась. Вспоминая это сейчас, я думаю, что в тот момент на меня снизошло какое-то озарение. Этот информационный канал оказался настолько эффективным, что к вечеру у Белого дома стояли уже десятки тысяч человек. Полным ходом шло сооружение баррикад.

«А откуда кран взялся? — Позвонили Лужкову и пригнали, делов-то»

Как Лубянка потеряла Железного Феликса?
— Дело в том, что среди протестующих в толпе было большое количество людей, сориентированных на КГБ. У меня, у Сережи Станкевича, у Миши Шнейдера были подозрения, что провокаторы могут захотеть сжечь архивы КГБ. Мысли о восстановлении в будущем власти органов госбезопасности в таком объеме не было даже у наибольшего пессимиста, то есть у меня самого. В тот момент мы скорее боялись погрома и уничтожения архивов. Поэтому мы постарались канализировать уличные действия толпы, направить их на нечто безопасное и в то же время символическое — то есть на снос памятника Дзержинскому.

То есть вы опасались, что толпа ворвется в здание КГБ, и заинтересованные лица под прикрытием такого народного гнева уничтожат различные компрометирующие досье, списки агентов и прочие важные бумаги?
— Да.

А вы не опасались, что кагебешники сам снос памятника воспримут как угрожающие действия? Ведь события разворачивались прямо под их окнами, в зоне прямой видимости. Или улицы были уже свободны, и у вас была уверенность, что они не посмеют вмешаться?
— Абсолютно свободны. Более того, как я позже узнал, личный состав КГБ в здании на Лубянке был в полном ужасе и не готов к сопротивлению, в здании в этот момент вообще был один-единственный генерал — Алексей Петрович Кондауров. Они не были готовы ни к обороне, ни к сопротивлению, не говоря уже об агрессии.

Есть такая городская легенда — будто бы в сносе памятника Дзержинскому участвовали люди из Национально-патриотического фронта «Память», и даже якобы их роль была решающей. Вы их там видели?
— Нет, я людей из «Памяти» там не видел. Дим-Димыча (Дмитрий Васильев, глава «Памяти». — Открытая Россия) там точно не было, каких-то еще заметных персонажей из этой тусовки тоже не было, я отвечаю. Я их всех знал в лицо.

А откуда кран взялся, который памятник сносил?
— Позвонили Лужкову и пригнали, делов-то.

Как так получилось, что памятник снесли довольно аккуратно, почти не повредив? Трудно было уберечь его от разрушительных сил толпы, подобных тем, что расправились с Лениным в Киеве?
— В известной мере трудно, но уговорили людей подождать 30-40 минут, пока придет кран.

Сейчас вы считаете сам демонтаж памятника Дзержинскому важным историческим событием?
— Сейчас власть этого института — КГБ (переименованного, но смена имен не важна) — еще даже больше, чем была в советские годы. А стоит ли на Лубянке какой-то постамент или нет — это никак на данный факт не влияет.

Как я уже говорил, никому не могло прийти в голову, что КГБ обретет могущество, я думаю, небывалое в истории России и ее спецслужб. Даже опричников возглавлял все-таки не опричник, а царь, он был главой государства. Органы ОГПУ-НКВД в вопросах репрессий были, видимо, не менее значимы, чем собственно аппарат партии большевиков. Но все равно возглавлял спецслужбы глава партии. Именно он был диктатором. Он менял Ягоду на Ежова, Ежова на Берию, а предыдущих отправлял туда же, куда они отправляли своих жертв. Все послесталинские годы МГБ-КГБ возглавляли партийные функционеры. Как бы сами сотрудники спецслужб уважительно ни относились к Андропову, он по происхождению был не их человек, он был функционером Компартии. В этом смысле спецслужбы всегда находились под контролем, знали свое место.

Сейчас же большинство руководителей государства — это выходцы непосредственно оттуда, из КГБ. Конечно, любые аналогии всегда условны, а политические аналогии условны особенно. Но тем не менее, в той мере, в какой тут можно проводить аналогии, ФСБ занимает в стране место и собственно КГБ, и партийного аппарата. Само здание ЦК КПСС — это теперь здание администрации президента, и кто возглавляет администрацию? Генерал ФСБ Сергей Иванов.

Я, конечно, понимаю, что снос памятника Дзержинского был в какой-то степени красивой акцией. Но наша тогдашняя попытка сберечь архивы КГБ сейчас кажется глупой и смешной. Этими архивами никто не собирался воспользоваться, не для кого было беречь, как выяснилось очень быстро.


Александр Осовцов
в августе 1991-го — народный депутат Моссовета, председатель комиссии Моссовета по социальной политике

«Там восторжествовал рациональный расчет»

К 22 августа 1991 года сотрудники КГБ уже были деморализованы?
— Деморализации не было, но в целом настроение, конечно, было нерадостное. Многие думающие люди еще в тот день, когда ГКЧП объявили, поняли, что добром это все не кончится.

Непонятно было, за что кровь проливать. Разогнать то, что происходило возле Белого дома, технически не представляло никакой сложности. Но всем ведь было понятно, что и лидер совершенно никчемный, и власть никчемная. Не было никакой большой Идеи, за которую можно было проливать кровь. Те люди, которые управляли страной, себя исчерпали. Уже 19 августа было ясно, что все это кончится полным фиаско.

Но для меня и Ельцин был абсолютно понятен, была понятна его природа, я представлял себе, во что это может вылиться. Он тоже для меня был абсолютно никчемным правителем.

22 августа наверняка к вам по каналам оперативной информации поступали сообщения о том, что толпа идет к Лубянке. Вы не опасались того, что манифестанты могут ворваться в здание КГБ?
— Я тогда как раз был в здании, окна моего кабинета выходили на площадь. Из генералитета в здании один я оставался. Я понимал опасность штурма, потому что видел эту толпу, ее агрессивность была очевидна. И было понятно, что та власть, которая идет на место старой власти, не очень возражает против того, чтобы люди ворвались. Там у нас автоматчик внизу стоял — руководство все разъехалось, но была комендатура, и вот этот парень был на посту на входе. Я спустился, спрашиваю у него: «У тебя какой приказ?» Он мне говорит: «У меня нет никакого приказа». Я говорю: «Так вот тебе мой приказ: если толпа рванет сюда, ты не стреляй. Незачем кровь проливать». Ну, если все разъехались, если всем наплевать — и бывшей власти, и будущей — будут громить здание КГБ или нет... Этих ребятишек все равно бы смела толпа: зачем проливать кровь, какой смысл?

Много говорилось о том, что в тот вечер на крыше КГБ были снайперы. Были?
— Да хрень все это полная. Все разъехались, я вам говорю, я там единственный генерал вообще был.

На ваш взгляд, почему все же манифестанты не решились ворваться в здание и ограничились только сносом памятника?
— Все же думаю, там восторжествовал рациональный расчет, здравый смысл, какие-то сдерживающие указания были отданы.


Алексей Кондауров
в августе 1991-го — генерал-майор КГБ
В настоящий момент памятник Дзержинскому ютится
в парке «Музеон». КПРФ неоднократно выступала
с предложениями вернуть его на Лубянскую площадь. Летом 2015 года коммунисты, заручившись поддержкой Мосгордумы, начали сбор подписей для организации городского референдума, на котором можно было бы решить вопрос о возвращении памятника. В июле коммунисты заявили, что якобы собрали необходимые 150 тысяч подписей, но
не стали сдавать их в Горизбирком.

комментарии (5)